Помощь - Бесплатные услуги SBE.EE SBE.EE
Исай Львович Абрамович был участником гражданской войны, Троцкистской
оппозиции, Великой Отечественной Войны, 2 раза сидел при Сталине, много
работал и вообще был интересным человеком. После выхода из лагеря в 1955
году он был диссидентом, но при этом всегда с более или менее
коммунистических позиции. Умер в 1985 году, оставив книгу воспоминании

    1. Детские годы


Мой отец, Лейб Абрамович, родился в 1845 году, в Херсонской губернии,
Николаевском уезде, в местечке Павливка.
Его отец, мой дед, имел фамилию Иммельфарб. Но отец и его младший брат
Нафталия не захотели служить в царской армии и, когда приблизился срок их
призыва, подделали свои паспорта: изменили в них фамилию и год рождения. Так
за моим отцом утвердилась фамилия Абрамович, а за дядей - Герц. Суд
приговорил их за это на вечное поселение в Иркутскую губернию, в село
Пашенное Верхоленского уезда. По прошествии какого-то времени он как
портной-ремесленник получил, однако, право на жительство в Иркутске, куда и
переехал с семьей.
Другой мой дед, отец матери - Ханы Абрамовны - был гомельским купцом.
Как старший сын и наследник отца, не пожелавшего делить капитал, он должен
был унаследовать все состояние. Братья, недовольные этим решением, обвинили
его в каких-то нарушениях закона - и суд приговорил его к ссылке на вечное
поселение в то же сибирское село, куда был сослан мой отец. Маме тогда было
восемь лет. А когда ей исполнилось пятнадцать, ее выдали замуж за моего,
тогда уже сорокалетнего отца. По ее рассказам, она была тогда еще совсем
ребенком, в куклы играла. А отец выдал ее замуж за пожилого ревнивого
человека крутого нрава, который часто бил ее. Прожила она с ним двадцать
лет. Умер он от скоротечной чахотки, нажитой от 12-15-часовой ежедневной
работы.
Мать осталась вдовой с четырьмя сыновьями. Старшему, Давиду, было тогда
пятнадцать лет, Григорию - десять, Натану - семь и мне - пять. Собственно,
детей за двадцать лет своего брака мать родила четырнадцать - тринадцать
сыновей и одну дочь, но многие из них либо родились мертвыми, либо умирали
от болезней. Скарлатиной, например, одновременно болело нас шесть братьев.
Четверо умерли.
Я родился в 1900 году, 1 апреля по старому стилю. Мать полезла в подпол
за продуктами, споткнулась, упала, и у нее начались преждевременные роды.
Она послала старшего сына Давида сообщить об этом отцу, который работал в
портняжной мастерской Шнайдера. Мальчик пробежал, запыхавшись, километра
полтора от нашего дома до мастерской и попросил одного из подмастерьев
передать отцу, что у матери начались роды. Зная, что по расчетам рожать ей
еще рано, отец сначала не поверил, считая, что это - первоапрельская шутка.

Но это была не шутка, сын у него действительно родился и доставил много
хлопот своей матери. Недоношенного, болезненного, меня держали в вате,
главным образом на русской печи. Ухаживали за мной мать и единственная моя
сестра Сара, старшая из детей, которой в ту пору было пятнадцать лет. Спала
она около печи на полу, но молодой сон крепок, и как-то отец проснулся от
моего крика раньше, чем Сара, и разбудил ее ударом ноги в живот. Удар был
настолько силен, что сестра вскоре умерла. Так я стал невольным виновником
гибели своей единственной сестры. Мать любила ее больше всех, и она
единственная из детей помогала матери.
Отец был необузданно вспыльчив, и даже гибель сестры не могла укротить
его. Я сам не помню, но мне рассказывали, какой погром учинил он однажды на
нашей улице.
На этой улице Подгорной были расположены все публичные дома города
Иркутска. Это очень беспокоило моего отца, у которого росли сыновья. А
проститутки любили зазывать к себе маленьких детей, играть с ними, угощать
их сластями: видно, им хотелось излить на них нерастраченную материнскую
нежность. И вот однажды отец нашел пятилетнего Гришу мирно заснувшим в
публичном доме. Взбесившись, отец, вытащив сына, стал бросать в окна
публичного дома кирпичи и громогласно, на всю улицу, ругаться на еврейском и
русском языках.
Мне было пять лет, когда умер отец. 1905 год запомнился мне двумя
событиями, причем оба были связаны с похоронами. Должен признаться, что не
столько смерть отца врезалась в детскую память, сколько тот факт, что мой
дядя Нафтул, не желая брать на кладбище двух малышей, подарил мне и моему
брату Натану по серебряному рублю, чтобы мы не рвались на кладбище.
Мы, маленькие, мало понимали в семейных взаимоотношениях. Но и старший
мой брат Давид, которому уже исполнилось пятнадцать лет, проявил полное
равнодушие к смерти отца. Слишком часто он не только испытывал на себе
тяжелую руку отца, но и был свидетелем того, как тот избивал мать. Однажды,
когда отец, придя с работы усталый, в присутствии Давида ударил мать, сын
вступился за нее. Тогда отец выгнал Давида в нижнем белье в сени (дело было
сибирской зимой) и запер дверь. Мать плакала, несколько раз делала попытки
открыть дверь и впустить Давида, но отец был неумолим. Только когда он
заснул, матери удалось тайком впустить сына в квартиру. После этого Давид
заболел воспалением легких.
Второе яркое воспоминание о 1905 годе - впечатление о демонстрации по
поводу похорон братьев Винер.
Братья Винер, члены партии социалистов-революционеров, стали во главе
дружины еврейской самообороны от готовившегося погрома. В дружину входили не
только евреи, но и русская революционная молодежь. О подготовке погрома
узнали от нескольких еврейских богачей-золотопромышленников, имевших личные
связи с власть имущими, предупредившими своих друзей. Золотопромышленники
выделили некоторые средства на приобретение оружия, а Винеры сформировали
организацию самообороны и обучили членов дружины стрелять из пистолетов.
Когда толпа погромщиков, вооруженных пистолетами, топорами и ломами,
двинулась к домам, где жили евреи, их встретил вооруженный отряд
дружинников. Завязался бой - и на каждого убитого дружинника пришлось
несколько убитых погромщиков. Увидев такой поворот дела, городские власти
прислали полицию, которая прекратила столкновение.
Во время этого боя и погибли оба брата Винеры, похороны которых
вылились в многолюдную демонстрацию. Мы, мальчишки, конечно, бежали за
демонстрацией, и мне на всю жизнь запомнилось: множество людей, идущих
мерным шагом по мостовой, красные знамена над ними и пение незнакомых песен.
Это были революционные песни: в демонстрации приняли участие все
революционные партии.
...Матери было тяжело справляться с четырьмя сыновьями. К тому же
старший, Давид, и следующий за ним одиннадцатилетний Гриша явно не ладили
между собой. Строптивый Гриша не хотел учиться, часто убегал в публичные
дома, куда проститутки приманивали его подарками и сладостями. Мать страшно
боялась, что он свихнется. Давид часто колотил его, но это только озлобляло
мальчика. Однажды, забравшись на крышу, он дождался, пока Давид вернулся
домой, стал бросать в него кирпичами и ранил его в плечо.
Мать не знала что делать. По совету дяди Нафтула она написала младшим
братьям отца, жившим в местечке Павливка, и попросила их взять на воспитание
Гришу. Вскоре пришел ответ с согласием. Грише купили железнодорожный билет,
нашли попутчика, и мама поехала с ним на вокзал. И тут ей стало жаль сына, и
она предложила ему вернуться домой.
Черт с ним, с билетом и с деньгами, - сказала она, махнув рукой.
Но Гриша, гордый тем, что едет так далеко один, в новую, неизвестную
жизнь, отказался выйти из вагона.
Из событий моего детства мне хорошо запомнилось мое с Натаном участие в
подпольной работе, а также обыск и арест Давида на нашей квартире. Мне было
тогда 8, а Натану - 10 лет. Мы жили на Арсенальской улице, рядом с каланчой.
Я учился в начальной школе. Давид, которому тогда было уже 18 лет, состоял в
социал-демократической партии и участвовал в подпольной работе. Для
расклейки листовок он использовал меня с Натаном. Вечерами он, тайком от
матери, брал меня и Натана и уводил нас в темные улицы города, где жила
иркутская беднота. Мы брали с собой банку клея, кисть и 50-60 листовок. Один
из нас нес банку, кисть и клей, другой - листовки. Первый быстро обмакивал
кисть в клей намазывал его на забор или стену, второй пришлепывал на клей
листовку и проводил по ней тряпкой. Сз
Вернуться назад